сел кочаном на
мраморный пол и принялся плакать.
Господин Нан отошел к балюстраде и стал, не отрываясь, смотреть на
маленький сад под ногами, где в розовом озерце плавало коротконогое
заходящее солнце. Он прижался щекой к колонне и почувствовал, что, весь с
головы до ног, в липком и холодном поту. Вокруг него уже теснились с
поздравлениями. "Великий Вей, - думал Нан, что же теперь?..." Он никогда
бы не решился явиться утром к Андарзу, если бы вечером ему не предстоял
разнос у Нарая. А теперь что? Если теперь унести ноги от Андарза,
мечтатель и поэт оскорбится до невозможности, и, разумеется, выпросит у
императора голову Нана или хоть клок волос с головы, - большого указа ему
уже не выпросить, а такую мелочь как раз уважат, в виде утешения... Если
отвернуться от Нарая, тот не простит, что человек, которого он из таракана
сделал судьей, от него отвернулся. Отпасть от обоих нельзя, состоять в
партии обоих, - это даже не сидеть на двух стульях, это висеть на двух
крюках...
Но все-таки Нан был польщен, безмерно польщен: мыслимо ли это -
прочесть доклад и назначить человека на должность на основании, так
сказать, "черных строк и белой бумаги", без просьбы семьи, без
компрометирующей бумаги в сейфе? Только господин Нарай из нынешних
чиновников ойкумены способен на это.
И тут что-то кольнуло Нана: он подумал, что Андарз никогда не станет
читать отчет, и чем усердней будет отчет, тем больше Андарз будет над
отчетом смеяться..." А Радани-то, Радани, - вдруг промелькнуло в мозгу, -
неудобно, вон как рыдает... Хоть бы кто подушку подложил."
И, верно, не одному Нану пришла в голову эта мысль: кто-то уже спешил
из верхних покоев с подушечкой, вышитой мелкими гусями, кто-то уже
приподнимал бывшего судью.
Когда, спустя несколько дней, старого судью арестовали, все сошлись
на том, что господин Нан повел себя необыкновенно благородно: предоставил
жене судьи казенный дом при управе, сам ютился в скромном жилище, а
впоследствии отыскал для несчастной семьи беленый домик на окраине.
В тот самый час, когда справедливый чиновник Нарай разоблачил
бесчестного судью, присваивавшего отчеты подчиненного, и когда бесчестный
судья плакал на атласной подушечке, Шаваш явился в харчевню "Красная
тыква", упомянутой косматым красильщиком как место его невстречи с
покойным. "Красная тыква" называлась так потому, что весь потолок в
харчевне был застлан красным шелком, на котором имелась красивая надпись:
"красное небо счастья". С потолка свисали цветочные шары. Из дверей,
раздвинутых в сад, доносился запах цветов и журчанье фонтана. "Красная
тыква" была заведением не из самых почетных, а так: для средних чиновников
и для людей, подозреваемых в богатстве. Бывали там и знатные воры, и
главари шаек, но не для кутежей, а для переговоров. В заведении было много
денег и мало драк.
Из-за раннего еще часа харчевня была пуста. Хозяин сидел за столиком
в углу и играл с приказчиком в резаный квадрат. Шаваш подошел к хозяину и
сказал:
- Мой господин сегодня не сможет отужинать у вас. Он, однако, просил
снарядить со мной корзинку - все, как позавчера.
И Шаваш раскрыл потную лапку с денежкой.
Хозяин взял денежку и снарядил корзинку. Он положил в корзинку
холодную маринованную утку, отборных фруктов и зелени, костистую рыбу
пузанку, сверкнувшую на солнце алмазным срезом и наструганную завитками
баранину, положил рыбу-тетушку и белобрысого осетра, и маринованную
медузу, и множество всяких закусок в коробочках. А сверху всего этого он
утвердил короб со сластями,
