прибавить насилие над Богом, слепые глаза его совести все
равно не смогут прочесть приговора в книге судьбы.
Когда на господина Айцара кто-то смотрит, его глаза глядят в никуда;
когда на него не смотрят, его глаза глядят в одну точку; должность нужна
ему лишь для обогащения, но богатство свое он добывает не казнокрадством,
а умом; он живет, используя существующие порядки, но знает, что эти
порядки мешают ему жить.
Господин Айцар в чем-то сходен с вами, господин Нан. Вероятно, в том,
что он в рамках существующих законов хочет преследовать цели, для которых
эти законы не создавались; и хотя эти цели не есть зло, господин Айцар в
погоне за ними разрушает то, на что он опирается. Он достаточно умен,
чтобы осознать это, хотя и необразован. Он привык приспосабливаться к
миру, чтобы добиться своего, но он был бы непрочь и переделать мир, если
бы инструмент для переделки оказался в пределах досягаемости и был бы
более действенен, чем проповедь, и менее разрушителен, чем резня.
Первослужитель Ира помолчал и потом прибавил:
- В разгадке должно быть слово "чужак". Если оно не относится к
следователю, оно относится к похитителю. Вы повидаетесь с горцами.
Нан вздрогнул: первослужитель намеренно употребил не сослагательное
наклонение, а будущее время: он не советовал, он предсказывал.
- Мог ли Ир, - спросил Нан твердо, - желать того, что случилось?
- Судейский чиновник должен выяснять намерения преступника, а не
намерения Бога, - последовал ответ, и первослужитель стукнул в медную
тарелочку у кресла. Аудиенция была закончена. Вдруг он прибавил:
- С людьми Бога не стоит лукавить, как с чиновниками, господин Нан.
Вы не считаете, что нынче - время смуты. Вы считаете, что нынче - время
выбора.
За толстыми занавесями ждали двое: монах-веец, приведший Нана сюда, и
человек, в котором, присмотревшись, Нан узнал по фотографии отца Ахаггара
- Джозефа Меллерта. Нан решил было, что Меллерт ждет его, но тот учтиво
поклонился и прошел в приемный покой. На богослужении в Иров день его не
было, а вот у первослужителя он днюет и ночует.
Монаху, сопровождавшему Нана, было за семьдесят, старческая одышка
мешала ему идти быстро. Вдобавок он искал кошку, звал ее, заглядывая в
каждую келью, шумно дыша в коридорах и на лесенках. Переходы гостевого
дома показались Нану бесконечными. Служителей Ира никогда не было особенно
много, а вот гостей раньше было пруд пруди. Нан представил себе дни, когда
люди приезжали сюда на день и на неделю, не гнушаясь молитвы и не боясь
предстать перед богом; и "соты келий источали мед праведности", - и поймал
себя на том, что взял эту старомодную поговорку из сочинения господина
аравана.
Когда-то в монастыре было много гостей, сейчас только нищих много.
Желтый монастырь был пуст, а тюрьмы в управе переполнены.
А может, и не было этого никогда? И монастыри всегда были просторны,
а тюрьмы - тесны, чтобы людям было совестно перед прошлым? А историю -
доклад, поданный Небу - кроили с большей легкостью, чем доклад, поданный
императору. Искажая настоящее, творили ложь, а искажая прошлое, творили
истину: идеальная истина стоит выше случайной цифры и служит для поучения
ныне живущих.
Монах был неразговорчив, как и полагается монахам Ира. Но Нан хотел
расспросить его о Джозефе Меллерте. Разузнав, что монах ищет своего
пропавшего кота, столичный чиновник высказал соображение, что тот мог на
Иров день выскочить за ворота вместе с толпой. Инспектор пообещал вывесить
объявление о пропаже кота на казенном столбе и отметить его печатью из
городской управы, с тем, чтоб за находку причиталось
